Неизвестный

{"root":{"type":"root","format":"","indent":0,"version":1,"children":[{"type":"paragraph","format":"","indent":0,"version":1,"children":[{"mode":"normal","text":"\n\"Утро. Ненавижу утро. Ненавижу этот блядский мир, дождь за окном. И людей. И утро.\" Мысль, острая и тяжелая, как хирургический инструмент, вонзилась в сознание Кирилла в тот миг, когда свет разорвал белену сна. Понедельник. Еще вчера его мысли могли бы спорить с этим мраком. Но что-то щелкнуло. Треснуло. Внутренняя опера сменилась арией, и он услышал в ней свою собственную, незнакомую мелодию отчаяния. Но точно ли незнакомую? \n\nУтренний ритуал сводился к трем простым действиям. \n1. Проснуться.\n2. Одеться.\n3. Уйти.\n\nТак текло каждое буднее утро. Можно было бы назвать порочным кругом. Даже суббота подчинилась этому стерильному ритму. Это не жизнь. Скорее... Перфоманс выживания, где он был и актером, и пленником сцены. Все мы, так или иначе актеры, не правда ли? Воскресенье же было короткой репетицией свободы, которую он поглощал с жадностью гурмана, вкушая запретный, сложный аромат покоя, как редкое вино после долгого поста. Простыми словами- алкоголик после долгой завязки наконец получил желаемое. Дело не в алкоголе. Скорее.. В иллюзии. В иллюзии выбора и честности. А честность в этом мире — деликатес опаснее фуа-гра из отравленной печени. Или из рыбы фугу. К счастью или сожалению, досконально неизвестно. Все вокруг пропитано искусственными ароматизаторами лжи, сладковатым послевкусием лести, этим изысканным желанием угодить и понравиться. Быть прямым стало дурным тоном, почти вульгарностью. Вульгарность преследует нас предлагая забрать наши же деньги. А мы и не прочь похвастаться излишком денег. Однако зачастую это выходит боком.\n Людям страшно быть честными. Хотя бы с самими собой. Но врать себе - это изысканный ужин в одиночестве, способ соврать себе, где каждое блюдо является самообманом. Жить в искусно созданном, удушливом шлейфе лжи уж куда комфортнее, чем под холодным, анализирующим светом и дождем правды, который выявляет каждую несовершенную деталь. Знаете, никто здесь не чист и не правдив. Даже бог. Да что о боге, он тут и есть главный лжец, разве нет?\n\nА что касается правды... она эстетична? Вопрос для ценителя. Для ответа нужен либо бездонный, исчерпывающий вкус к истине, безумная любопытность, либо чудовищная, нарцисичная самоуверенность. Есть и третий лагерь. Те, кому по статусу следует искать правду. \n Ложь же сравнима приправе страха. Украшает все это пикантный соус из неуверенности. Мы приукрашиваем, потому что боимся показаться пресными. Хотя можно ли солгать и с холодной изысканностью, будучи уверенным в своем превосходстве? Не мне знать. Так где же добывать эту истину? И главное — зачем? Имеет ли этот поиск вкус? Имеет ли вкус сама истина? По правде сказать... Правда редко бывает утонченной. И божественное, если оно существует, тоже не отличается хорошим вкусом. Оно обожает сложные, болезненно-прекрасные композиции страдания. Поверьте.\nОпять о боге заговорили, да неужели. Бог любит насилие. И правда это, или нет, решать вам. Смотря с какого угла смотреть. Ежели вы верующий - вы предпочтете поверить в сладкую ложь. Ежели атеист - в основном... исход тот же. Просто под другим названием.\n Правда не имеет лица. Можно ли вообще говорить о том, что она существует? Боюсь, что нет.\n\nИ вот, по несчастливому стечению обстоятельств, идущего на работу настиг неудачный случай. Он бы назвал это дурной эстетикой, кричащим диссонансом в упорядоченной рутине дня. На перекрестке, сквозь серебристую шелковую вуаль дождя, он мельком увидел лицо. До боли знакомое. По спине пробежал холодок, словно от прикосновения металла ножа к обнаженному нерву, к оголенной душе. Человек прошел слишком быстро, растворился в серой массе, но отпечаток остался — четкий, как оттиск. Кирилл узнал его. Не понимал, откуда, но узнал на уровне древнего, по правде животного инстинкта. Он замер. Имя выскользнуло из памяти, оставив после себя только ощущение тревоги, острой и насыщенной, как запах керосина и мокрого асфальта перед грозой. Кто этот элегантный призрак, Кирилл не знал. Кто же этот незнакомый знакомец? Стоит ли докапываться до такой правды?\n\nОн так глубоко погрузился в этот внезапный провал, в эту черную дыру воспоминаний, что не заметил, как застыл посреди проезжей части, как экспонат под неверным светом. Или опушенный актер в театре. Зеленый свет светофора давно померк, уступив место красному. Цвету крови. Или победы. Опять же, как посмотреть. Наш герой стоял обездвиженным , можно сказать, что диссоциированным, отключенный от реальности, наблюдая за внутренним представлением. Машины неслись мимо с визгом тормозов и приглушенными, нечленораздельными криками. \"Самоубийца!\" - вероятно, подумало не один десяток глаз, наблюдавших эту сцену из своих маленьких, удобных миров. Кто-то снимал на телефон, чтобы позже разобрать кадр за ужином. А мы чем лучше? Мы так же молча, в состоянии легкого транса, наблюдаем, как наша собственная жизнь разыгрывает сложный спектакль, сбивая декорации, калеча второстепенных персонажей. А мы сидим в первом ряду и едим попкорн. В действительности, а что мы можем сделать? Ничего. Если вообще позволять себе такие неэлегантные вопросы. А вопросы… вопросы ведут к истине. К той самой, неаппетитной и сырой. Если она все же есть.\n\nКажется, вы читаете не фанфик, а Библию или же нравоучение о внутреннем устройстве.\n Что ж, хватит предвкушения. Перейдем к основному блюду.\n\nПока мы предавались размышлениям, Кирилл все так же стоял на асфальте. И, как это ни предсказуемо и ни банально, его настигло грубое вмешательство реальности. Удар. Вспышка света. Гармония тишины. Или шум?\n\nОчнулся он уже здесь. В больнице. Кто вызвал скорую?, кто привез?, кто был за рулем? - все это растворилось в беспамятстве, как сон. Он просто лежал. На койке. Его тело было сложной композицией боли: ушибы, ссадины, переломы, расположенные с почти художественной беспорядочностью. Хаос лишь помогал обрести стабильность.\n Врач, щурясь на снимки, как на абстрактные картины, сказал, что он отделался легко. Невероятно легко, учитывая обстоятельства. Кирилл хрипло рассмеялся - короткий, сухой, вполне неэстетичный звук, пронзающий мертвительную тишину. \"Абсурд. Полный, оглушающий абсурд.\"\n\n\"Глупо. Очень глупо. Как я здесь оказался? Я просто шел на работу. Черт, никогда нельзя никуда спешить. Когда меня выпишут? Тряпка. Соберись. Хочу курить. Надо стрельнуть сигарету у соседа. Я ж давно не курил. Сколько времени? Блять, ненавижу понедельники\". Внутренний монолог накатывал волнами, каждая мысль - новый, нестерпимо яркий всплеск на фоне белого шума паники. Рефлексия вредила, но остановить ее было нельзя, как навязчивую мелодию. Мыши давились иголками , но упорно продолжали грызть колючий кактус. Такое же можно сказать и о самокопании. Но кто мы такие, чтобы его судить? Кто я? Отсутствие мыслей - блаженная и желанная тишина, но не спасение. Хотя жить в неведении, безусловно, более изящно.\n\nОн собрался с духом, чтобы попросить сигарету, и только тогда осознал: соседней койки нет. Вообще. В палате, кроме него, никого. Это было странно. Ранее, краем затуманенного сознания, он видел другую койку. И силуэт на ней. Сейчас же перед ним была картина стерильного, белого одиночества. Не вип-палата, нет. Просто чистая, пустая клетка. Стерильная? Пожалуй.. Нет Белый цвет резал глаза, навязчивый и агрессивный в своей чистоте. \"Лучше бы дым прожигал горло\", - мелькнула очередная навязчивая мысль. Обсессия. Он бросил курить пять лет назад. Да и не курил по-настоящему никогда. Откуда эта физическая, спазматическая тяга, подобная ломке наркомана? Стресс. Все можно отнести на счет стресса. Нервозность? Стресс. Агрессия? Стресс. Бессонница? Стресс. Удобная, всеобъемлющая концепция нашего времени. Мы подаем этим соусом все: экзистенциальную пустоту, усталость от бытия, простую трусость. Мало кто понимает его истинный вкус - не психологический, а химический. Всего лишь избыток одного, недостаток другого. Под одним и другим легко сопоставить химические элементы. Тоже, как способ, утверждения истины. Наука.\nВполне. Но тот \"стресс\", о котором говорят все, - явление иного порядка. Если только не говорить о личной науке. Его не заесть таблетками. К нему не подобрать ключ на сеансе, который чаще всего лишь еще одна форма изысканного самообмана, интеллектуальная защита. Купол. \nСпросите, что Я в принципе знаю о вкусе чужой боли? Ровным счетом ничего.\n\n\nБольница. Это не место для исцеления. Это выставочный зал, где тела, словно временные инсталляции, ожидают реставрации перед возвращением в общую экспозицию, которая вновь их разрушит. Белый цвет здесь не синоним чистоты. Это цвет стерильной подачи. Красивая картинка. Опять ложь. Белый..Он снимает все наслоения, обнажая материал. А материал чаще всего оказывается простым и пористым, как некачественный гипс, пахнущий антисептиком и смирением.\n\nЧеловек наблюдал, как трещина на потолке ветвится, чертя карту незнакомых, внутренних ландшафтов. Его собственное тело было сейчас такой же разорванной картой ощущений. Палата оказалась приватной. Хотя, подселили к нему не гостя, а соавтора этого молчаливого перфоманса и саморазрушения.\n\nПавел.\nНе Паша. Это имя отсохло и отвалилось, как ненужный пласт старой крови. На инвалидном (не станем преукрашать) кресле въехала конструкция из костей, плохо скрепленная гипсом и интенсивной, звенящей тишиной. Высокий. Кудри, спутанные, как колючая проволока под снегом. Шрам на губе был уже не пиратской нашивкой, а печатью, финальным штрихом. Или ярлыком, навешивающим или наглую клевету, или отвратительно едкую правду о человеке. Очки отсутствовали, не как раньше, и его взгляд, ничем не смягченный, был подобен обнаженной проводке, по которой вот-вот пробежит ток. Ток - он как нож, режет точно, если использовать правильно. С намерением. Без - раны получаются рваными. Чаще рваные ранения находят на трупах людей, которых убили на эмоциях. С агрессией. Чаще это личные дела. Реже определенная ненависть к той или иной группе людей. \nОн посмотрел на Кирилла, не узнавая. Узнавание пришло позже, с задержкой в несколько ударов сердца, тупым, глубоким ударом под дыхание, где гнездятся все невысказанные слова.\n\nОни не говорили. Они излучали молчание разной по-плотности и по-составу. \nКирилл - тихим, фоновым жужжанием на краю паники. \nПавел же - густым, бархатным барьером, за которым чувствовалась не ярость, а холодное, аналитическое любопытство. Прошлое висело между ними не призраком, а насыщенным ароматом, смесью знакомых и отталкивающих нот. Его не нужно было вспоминать. Им дышали, ощущая его вкус на языке.\n\nПервой фразой, брошенной Павлом в белую стену, была не попытка коммуникации, а констатация факта, произнесенная с легкой, почти дегустационной интонацией.\n\"Говорят, тебя переехали. Глупо\".\nНе привет. Не \"как жизнь\". \"Глупо\". В этом была своя кристальная, почти математическая честность. Или имитация интеллектуализации.\n\n Мир состоял из глупостей разной степени изысканности, и эта была просто одной из них. Кирилл не нашел, что ответить.\n Согласиться? Слишком просто. Возразить? Не было внутренней формы для возражения. Нет смысла\n\nПавел \"упал\". Так он и сказал. \"Упал\". Универсальная метафора для всех нарративов, ведущих в личный ад. Упал с высоты. С лесов. С очередной ступени, которая оказалась зыбкой и вязкой. \nПадшие ангелы хуже, чем прирожденные демоны. Страшнее и тогда , когда невинные личности рождаются без права выбора на \"правильность\", а сразу отбросами обществ. Жаль безгреховных, что несут грехи собственных родителей. Хотя, не дам себе соврать, и в этом есть ложь.\n\nКирилл понял это без объяснений. Боль - универсальный язык, лишенный диалектов. Их переломы говорили на одном наречии.\n\nИх диалоги не были беседой. Это был обмен, извлеченными из иероглифов общего прошлого. Каждый факт или предмет - осколок стекла, в котором под определенным углом можно было угадать контуры разбитого целого. Как хрусталь на солнце.\n\nПавел, глядя в слепое больничное окно, как в черное зеркало, произнес: \"Все та же хмурь. Вечная. Помнишь, как на районе фонари тухли, и было видно, как темнеет асфальт? Возникал специфический запах. Влажного бетона и… окислившегося металла\".\nКирилл не помнил. Да и сам вопрос звучал слишком.. Глупо. Но само ощущение - липкое, сырое, тактильное - пришло само, как вспышка мышечной памяти. Память жила не образами, а полным спектром ощущений.\n\nПотом, внезапно, Павел, не отрываясь от потолка, добавил: \"Михалыча видал. На иномарке. Проехал, будто сквозь прозрачное место. Не узнал. Или сделал вид, что списал в утиль. Паршивец...\".\nМихаил. Прежний лучший друг. Его предательство не было драмой. И предательства-то не было. Это был естественный процесс трансформации, смена агрегатного состояния. Один стал водой, другой - паром. Третий - льдом Разная форма, общая формула: совершенное равнодушие. Кирилл почувствовал не боль, а вакуум, идеальную, беззвучную пустоту.\n\nПосетители... Нет, больные приходили, как свидетельства из другого, параллельного процесса. Не для поддержки. Для сверки деталей, для подтверждения гипотез. Даже не так. Просто... Потому-что так надо. Они уже все решили.\n\nПервым был Владимир. Вошел, потерянно озираясь, словно искал не палату, а выход из сложной композиции, в которую его поместили против воли. Бедняга. Непотопленный котенок. Принес мандарины в целлофановом пакете, звучавшем невыносимо громко, как нарушение тишины в часовне.\n\"Кир… ил? Это… я. Владимир. Мы… в школе…\" и сразу, как только случается беда, ты всем сразу нужен.\nОн говорил, вставляя паузы, будто речь его была набором разрозненных кадров. Он все еще пребывал в облаках, но облака его были серыми и отравленными. Работал курьером. Мир, сузившийся до карты в приложении, до алгоритма. Увидев Павла, он замер, губы беззвучно сложились в знакомое, затертое ругательство.\n\"Пашка? Черт… Не узнал\".\n\"И не надо\", отрезал тот, но в его голосе не было злобы. Была легкая усталость от необходимости участвовать в этом неуклюжем представлении. Это был их ритуал узнавания. Грубость как форма установления подлинности.\n\nА потом случилось столкновение с \"эталоном\". Хотя.. С серьезностью. Но это не точно.\nКогда Кирилла повезли на процедуру, в коридоре, у кабинета с табличкой \"Заведующий отделением\", он увидел Максима. Тот стоял, неприступный и завершенный, как отчеканенная монета высокого достоинства. Безупречный костюм, холодный, оценивающий свет серых глаз. Он обсуждал что-то с врачом, ровный голос был подобен визгу точного, дорогого механизма. Его взгляд скользнул по Кириллу, задержался на микроскопическую долю секунды — ровно столько, сколько требуется для анализа и категоризации. Произошла аутентификация. И мгновенный отказ. Легкий, почти невесомый кивок. Вежливый. Безупречно окончательный. Как поставленная точка в конце давно написанного текста. И взгляд, возвращающийся к врачу, к важному, настоящему диалогу. Звучит.. Как робот. Это ли не ложь? Психопатия - сплошная аллегория и гипербола.\n\nЭто не было больно. Это было клинически ясно. Максим не лгал. Он был точен, по крайней мере, сам так считал. Он всегда был точен. Помощь социальных механизмов — не лицемерие, а высшая форма прагматичной эстетики. Зачем тратить ресурсы на единицы, вышедшие из обращения? Кирилла накрыло не чувство, а знание. Или ложь. Холодное, безличное знание своего места в новой таксономии. Он был списан... Аккуратно, без эмоциональных издержек. Только списан.. С чего? Откуда? Это обреченность на смерть? Подобно преступнику-смертнику он ждал казни в отдельном и одиноком помещении. Предвкушение.\n\nВернувшись в палату, он не сказал ни слова. Павел, взглянув на него, произнес хрипло, но с какой-то внутренней улыбкой в голосе: \"Максим. Да. Видел его в регистратуре. Читает договор, как поэтический сборник. Все по полочкам. Даже нашу ситуацию, поди, отнес к определенному жанру. Все такой же.\".\n\"Да\", просто ответил Кирилл. \"Все по полочкам, как всегда.\". И даже попытался выдавить смех.\n\nВ этой фразе была заключена вся их реальность. Их диагноз. Не глобальная антиутопия. Частная. Антиутопия тихого распада. Где государство — это твое собственное тело, которое предает тебя изнутри. Где полиция — это внутренние голоса, выносящие приговор каждое утро. Где криминал — не явное злодеяние, а тихий, ежедневный акт отречения от себя. Мелкая, но существенная измена своим же принципам ради того, чтобы просто удержать равновесие. Павел \"упал\". А на чем держался Кирилл? На зыбком песке рутины: проснуться, одеться, уйти. На песке, который ушел из-под ног в один миг. Любой из них мог быть замешан во что-то смутное, туманное, неоформленное, лишь бы сохранить иллюзию плавучести. Но плавучесть была обманом. Все медленно, но неотвратимо шло ко дну. Истинное преступление в их мире редко носит громкое имя. Оно носит запах пота, страха, дешевого металла и одиночества. Оно вязкое, как эта больничная тишина, которая заполняет все пространство и не оставляет надежды на пробуждение.\n\nИх выпишут. Они обменяются цифрами, которые сотрутся из памяти быстрее, чем следы от капельницы на сгибе локтя. Сам акт обмена будет ритуальным жестом обреченных, попыткой нацарапать условный знак на стене тонущего корабля. Знак, который никто не увидит и не расшифрует. И они это знают.\n\nВозможно, они пересекутся позже. Не в уютном кафе. В каком-нибудь полутемном зале круглосуточного магазина у вокзала, под мерцающими лампами дневного света. Будут стоять в одной очереди за дешевым кофе и пластиковыми бутербродами. Павел, быть может, снимет очки, протрет их краем рукава, и на миг в его глазах мелькнет не хищник, а загнанный, но все еще наблюдающий зверь, припертый в самый дальний угол городского лабиринта. Кирилл что-то скажет. Циничное, сухое. И это будет смешно. Не от души. От абсолютной, выверенной безысходности. От узнавания абсурда, который и есть единственная непреложная истина.\n\nА потом они снова растворятся в серой массе, в этом вечном, безликом потоке, который и есть главный герой и главный антагонист этой истории. Они станут его частью. Перестанут быть даже воспоминанием. Станут пылью на асфальте, которую смоет тот же бесконечный, безразличный дождь.\n\nМир за окном не черно-белый. Он в оттенках серого, как экран старого, сломанного телевизора. Дождь будет лить. Машины будут сшивать ночные улицы световыми швами. А рассказчик будет наблюдать. Без имени. Без лица. Потому что в этой истории нет героев. Нет даже жертв в привычном смысле. Есть только свидетель. И он знает, что самое страшное преступление - это немое, ежедневное согласие. Согласие дышать этим спертым воздухом. Согласие смотреть на эти стены. Согласие продолжать, когда продолжать нечем. Согласие на гул в ушах вместо осмысленного крика.\n\nКаждая их встреча — это акт вскрытия еще теплого трупа общего прошлого. Антиутопия не там, в будущем. Она здесь. В скрипе больничной койки. В звуке шагов по гулкому линолеуму. В молчаливом, полном понимания взгляде, которым они обмениваются, зная, что спасения не будет. Не было и не будет. Только перерывы между катастрофами, которые становятся все короче. Искусство выживания - это искусство поедания собственного сердца, приправленного солью горькой памяти, чтобы не было так пресно. Чтобы хоть что-то чувствовать. Но и чувства конечны. Остается только пустота. Мы не зрители. Мы соучастники. Вечные, вечные соучастники молчаливого согласия на собственную, медленную и тщательно продуманную гибель.\nУтро.","type":"text","style":"","detail":0,"format":0,"version":1}],"direction":null,"textStyle":"","textFormat":0}],"direction":null}}